- О Kosaken, Kosaken, - вздыхали на улицах немцы.

- Отчего вы так их боитесь? - спрашивали офицеры.

- Пасторы уже давно предупреждали нас в проповедях, что в темных лесах Сибири, где еще не ступала нога культурного человека, водятся особые звери казаки; если война начнется, русские натравят этих зверей на нашу бедную Пруссию...

В занятые русскими города возвращались из лесов бежавшие жители. Им было ведено открыть магазины и продолжить работы в мастерских. Если хозяин лавки не находился, русские ее запирали, а комендант накладывал на замки печати. Большинство немцев, которых назвать бедными было никак нельзя, охотно становились в длинные очереди, чтобы получить пайку русского солдата. Олеографии с изображением казаков со стен не срывали: для контраста...

Однажды глубокой ночью на бивуаке в лесу Самсонов проснулся оттого, что тишину прорезало дивное пение сильного мужского голоса. Конвойные казаки поднимались с шинелей:

- Поеть лихо. Пойти да глянуть, што ли? Александр Васильевич двинулся вслед за ними в глубь прусской чащобы. Светила луна, и на поляне они увидели германского офицера с гладкобритым, как у актера, лицом, который, прижав руку к сердцу, хорошо поставленным голосом изливал душу в оперной арии. Самсонов долго стоял возле него, сцепив в задумчивости пальцы.

- Я - великий Тангейзер, - вдруг сказал немец, - но моей Элизабеты уже не вернуть...

Казаки вознамерились было отвести его к кострам русского бивуака, но сумасшедший певец начал яростно отбиваться.

- Оставьте его, беднягу, - велел Самсонов. - Он, видимо, не перенес разгрома своей хваленой армии. Бог с ним!

Париж и Лондон умоляли Петербург - жать и жать на немцев не переставая; с берегов Невы сыпались телеграммы в Варшаву; из Польши в Пруссию, вздымая тучи пыли, мчались автомобили марки "рено"; генштабисты, обвешанные аксельбантами, буквально в спину толкали Самсонова: